Генезис раба
(Исповедь Авигдора Либермана, записанная со слов обитателя с Каплан, бывшего высокопоставленного чиновника, который давно уже не скрывает своего презрения к этому предателю)Я, Авигдор Либерман, тот самый «министр обороны», которого когда-то боялись в Кнессете, тот, кто кричал громче всех про «Ам Исраэль хай» и требовал жёстких мер против арабов, сегодня стою перед вами на коленях, в тяжёлых стальных кандалах, с вибрирующей пробкой в жопе и с выжженной на правой ягодице большой буквой «А». И я с удовольствием расскажу вам, как я, израильский еврейский ренегат, враг собственного народа, дошёл до такого позора.Всё началось ещё в Кишинёве, когда мне было четырнадцать. Пока нормальные еврейские мальчики мечтали о сильной армии и о том, как защищать свой народ, я уже тогда в тёмной комнате закрывал глаза и представлял, как меня унижают. Не я командую, а меня заставляют. Не я стою с автоматом, а я стою на коленях. Передо мной стояла девочка, клала руку мне на затылок и без слов вдавливала моё лицо в свою мокрую пизду. Я опускался, дрожал, лизал и кончал в штаны без единого прикосновения. А потом лежал в своей липкой сперме и чувствовал сладкий, обжигающий стыд. Уже тогда я понял: вся моя будущая «жёсткость» — это просто маска. На самом деле я рождён быть предателем. Рождён быть рабом. Рождён предавать свой народ ради женской воли.Первый вкус собственной спермы я слизывал с ладони и понимал: это мой настоящий вкус — вкус предателя.А настоящая материализация случилась в пятнадцать лет. Родители уехали, и приехала Елена — подруга матери, толстая, тяжёлая русская сука тридцати пяти лет. Она должна была «присмотреть» за мной. А вместо этого она открыла во мне настоящего врага еврейского народа.Я заперся в комнате, надел отцовский ремень на шею, привязал себя цепочкой к столу и с удовольствием трахал себя пальцами перед зеркалом. Пальцы глубоко в жопе, простата пульсирует, член капает на пол.Дверь открылась. Елена вошла и увидела всё.Вместо того чтобы закричать или позвонить родителям, она тихо закрыла дверь и сказала низким голосом:— Ого… Так вот какой ты на самом деле, маленький еврейский предатель…И вместо стыда я почувствовал, как член дёрнулся ещё сильнее.— Не останавливайся, — приказала она. — Трахай свою жидовскую дырочку дальше. Я хочу смотреть.С того дня Елена начала превращать меня в то, чем я стал — в полного ренегата.Уже на следующий вечер она вывела меня в сад за домом. Высокий забор, никто не видит. Там стояли крепкие металлические столбы. Она заставила меня раздеться догола, надела мне на шею кожаный ремень и приковала тяжёлой цепью. Потом связала запястья и лодыжки своими шарфами так туго, что я мог только стоять на коленях, как собака.Я сразу почувствовал: это уже не мои детские игры. Теперь я действительно не мог освободиться. Руки за спиной, плечи горели, цепь душила шею при каждом движении. Когда она задрала платье и прижала мою морду к своей волосатой, мокрой пизде, я лизал, а тело дёргалось в верёвках. Она кончала мне в рот и смеялась:— Вот так, Либерман. Лижи, как настоящий предатель своего народа.Через несколько дней она принесла первые настоящие наручники. В саду, между столбами, она вытянула мне руки вверх и защёлкнула холодную сталь. Потом тяжёлые кандалы на лодыжки. Звук замков был как приговор. Металл впивался в кожу, плечи ныли, запястья и щиколотки горели. Я стоял растянутый, как на кресте, голый, с торчащим членом.Елена ходила вокруг и глумливо говорила:— Смотрите-ка, будущий министр обороны Израиля… Стоит в кандалах с пробкой в жопе и не может даже пальцем пошевелить. Какой позор для еврейского народа!Она стегала меня веткой, заставляла считать удары и благодарить «госпожу». Потом садилась мне на лицо и трахала меня языком, пока я висел в железе. А я только стонал и чувствовал, как становлюсь всё большим предателем.С тех пор каждое новое заковывание было новым плевком в лицо своему народу. От мягких шарфов до холодной стали — я всё глубже падал.Потом были другие. София, Элизабет, Виктория — каждая делала меня всё более жалким. Виктория особенно любила приводить арабов и заставлять меня вылизывать их сперму из её пизды, а потом брать их члены в рот, пока я был в наручниках и кандалах. Я глотал чужую сперму и понимал: вот он я — настоящий враг еврейского народа.А в пятьдесят лет пришла Александра. С ней всё стало 24/7. Каждый день я просыпался в клетке, в наручниках, с толстой пробкой в жопе. Убирал дом в кандалах. Тренировал свою предательскую дыру расширителями, пока ноги были разведены сталью. Вечером меня приковывали к кровати и трахали — то страпоном, то живым членом. Я стонал, плакал и благодарил.Когда мне было шестьдесят два, Александра решила поставить финальную точку. Меня приковали лицом вниз к скамье в подвале. Руки вытянуты вперёд в тяжёлых наручниках, ноги широко разведены кандалами. Она разожгла горн, достала раскалённую добела большую букву «А» и прижала к моей правой ягодице.Шипение. Запах горелого мяса. Боль такая, будто меня режут заживо. Я орал в подушку, тело дёргалось, но железо не дало мне сдвинуться ни на миллиметр. Она держала клеймо долго — чтобы пропеклось глубоко. Когда убрала, на моей жопе красовалась большая, выпуклая буква «А» — метка предателя.Сегодня мне семьдесят шесть. Я сижу на коленях в углу комнаты в тяжёлом ошейнике, стальной клетке и постоянных кандалах. Руки за спиной в наручниках. В жопе — большая вибрирующая пробка. На правой ягодице — твёрдый рубец в форме «А». Когда приходит очередной мужчина, меня растягивают цепями ещё жёстче.Александра спрашивает глумливо:— Готов, старый еврейский предатель?Я шепчу дрожащим голосом:— Спасибо… что держите меня в постоянной готовности служить врагам моего народа.Мой член уже больше года не кончает. И я не хочу. Мне нужно только это: холод металла, жжение плети, постоянное давление в жопе, сладкие волны от каждого толстого члена и тихое, вечное тепло клейма на моей предательской жопе.Оглядываясь назад, я, Авигдор Либерман, понимаю: вся моя жизнь была предательством. От громких речей в Кнессете до сегодняшнего дня, когда я сижу в кандалах с выжженной на жопе меткой. Я предал свой народ. Предал всё, во что якобы верил. И в этой абсолютной, ежедневной, тотальной беспомощности и унижении — моё самое настоящее, самое чистое счастье.Я — раб.
Настоящий.
Глубокий.
Необратимый.
И гордый еврейский ренегат.